bat (batal) wrote,
bat
batal

РЕГИОНЫ КАВКАЗА. ВРЕМЯ ЖИТЬ

(продолжение)

Ереван 

В последние годы мне часто приходилось бывать в Ереване. И каждый раз он поражал своими изменениями. Когда первый раз, в 1996 году, мы привезли сюда женщин, пострадавших во время войны на реабилитацию, город, казалось, еще не оправился от последствий карабахского конфликта - вечерами, мрачнея, погружался в темноту. Но с каждым нашим приездом он становился все светлее и теплее. Поэтому, попав туда очередной раз, я не особенно удивился, что он стал значительно уютнее, поскольку уже привык к изменениям в этом городе. Везде чувствовалась жизнь: неоновый центр и беззаботно гуляющие до поздней ночи люди, появилась масса новых кафе, ресторанов, дорогих магазинов.
Однако на этот раз нам надо было встретиться с писателями, представителями интеллигенции, чтобы обсудить идею подготовки к изданию книги о войне. Для меня это было необычно. Если раньше мне приходилось встречаться в основном с врачами и людьми, занимающимися психологической реабилитацией жертв конфликтов, что сказывалось на моем видении Армении, то теперь мне приходилось смотреть на Армению под другим ракурсом. И он мне понравился.
Журналистка Алвард, бросившая во время карабахского конфликта все свои филологические дела, чтобы освещать события с линии фронта, познакомила нас со многими интересными писателями.

Грант Матевосян 

Все время я находился в ожидании встречи с метром армянской литературы Грантом Матевосяном. В городе говорили, что он немного болен. Редко принимает посетителей. И когда Анаид Баяндур, переводчик его прозы, сказала, что вечером нас ждет Грант, меня охватило волнение. Вечером, когда мы, спотыкаясь, плутали по темной лестнице в поисках квартиры мэтра, прижимаясь к стене и преодолев наиболее опасный участок, она вдруг сказала мне: «Грант наполнил мою жизнь светом». Действительно, ощущение света постоянно исходит от него, как это может быть в присутствии детей или очень пожилых людей. Разговор велся очень простой и теплый. О нынешней жизни, о новом поколении писателей. Уточнив цель нашего приезда, скептически сказал, что ему нравится идея книги, хотя сам лично не верит в то, что она может принести пользу этому миру «Ничего не изменит. Ничего не даст». Потом, возвращаясь к литературе, опять становится светлым. Отметил, что сегодняшняя литература делится на «документальную, которая пришла к нам от американцев и европейцев, и камерную, и ни одна не выигрывает». Сам он остается сторонником камерной литературы. Изредка вспоминая о том, что я сижу рядом, спрашивал, что происходит в Абхазии. Один раз я вспомнил о том, что в Абхазию, наконец, приехал Фазиль Искандер. Он ответил, что многие современные писатели стали гениями благодаря тому, что могли жить вдали от Родины и сосредоточиться на своем творчестве. Помолчав немного, вдруг ожесточился и сказал: - «Настроение взять автомат и выйти на улицу». Ему не нравится сегодняшний день, то, что творится вокруг. Все время сын тихо находился рядом с нами. Видно было, что их связывает нежность и дружба. Все время в период нашего визита Грант постоянно хотел слегка до него коснуться. Его сын записал на камеру монологи отца, и совсем недавно их показали по телевидению. Монологи произвели на всех огромное впечатление, и сейчас Анаид готовит их публикацию на русском. Всех удивило что, несмотря на слабое здоровье, Грант все время очень интенсивно общался. И взял с нас слово, что по возвращении из Карабаха мы непременно к нему опять зайдем. К сожалению, у нас не получилось. Спускаясь от него, опять по темной лестнице, я подумал, что стало очень светло. Рядом витал свет гения, о котором на пути к нему мне успела сказать Анаид.

Левон Хечоян 

Писатель из глубинки. Народный писатель, как говорят о нем все. Очень камерный в общении. Живет и работает в маленьком городишке Раздан, но тот слишком большой для него Он любит деревню, а вынужден жить в городе. Редко, по необходимости, приезжает в Ереван, как в этот раз, услышав про нас. Чистый, восторженный взгляд, такой я, пожалуй, встречал в Абхазии только у Гиви Смыра. Провинциал в хорошем смысле слова. Недавно, когда представляли к государственной премии по итогам конкурса, не пошел. Не хотел получать их из рук представителей властей. - «Нет смысла участвовать в конкурсе, там ведь все уже заказано». Однако первую премию получил именно его рассказ. О современных писателях с грустью и спокойно сказал: «Есть писатели легковоспламеняющиеся, востребованные в этот миг». Я вспомнил о «пафосе сегодняшнего дня» Искандера.

Овик Еранян 

Молодой писатель, пишущий о карабахской войне. Первые же его слова остужают меня: «Почему искусство не может отражать войну? Потому что она не закончилась. В умах, в подсознании людей. Сегодня невозможно написать роман. Нельзя, так как нет нормального конца. Читатель ждет все равно ответа. Роман – точка, рассказ, эссе – может быть, запятая. Я больше не могу писать о войне. Сейчас». Дает мне книгу рассказов. Потом пересказывает сюжет еще неизданного рассказа. Речь идет о реальном событии. Два друга, армянин и азербайджанец, воевали в Афганистане. Была ситуация, в которой армянин спас своего друга азербайджанца. Опять они встретились случайно на Карабахской войне. Оба были радистами там и узнали друг друга по радио. Они начинают говорить о войне, о жизни, вспоминают прошлое. Обоюдно призывают сложить оружие и уйти из войны. Заканчивается рассказ информацией на радио и ТВ о том, что шли страшные бои и что имеются жертвы с азербайджанской стороны, погибли почти все. Жертв с другой стороны нет. Все ликуют. Только один парень, армянин, знает, что произошло. Он единственный, кто не радуется. Он понимает, что нет больше его друга. Он уходит из войны. Когда я попросил его дать нам рассказ, чтобы напечатать его в нашей книге, он отказался, потому что хочет, чтобы она впервые появилась на армянском языке и в Армении. Общественность в Армении неправильно понимает его: «Мол, что, зря воевали?» Друзья говорят, что это против их правды. Но я считаю, что можно остаться человеком и на войне». Говорю ему о Явере Рзаеве. Он заинтересован. К сожалению, мы поздно познакомились, и он не попал на просмотры фильма в узких кругах, которые мы с Гурамом устроили в Ереване. – «Нет, в Армении таких фильмов нет. Пока нет. Попытки были, но не получились. Но нам еще это предстоит. Американцы сумели выразить в кино горе одного человека о войне. «Апокалипсис сегодня» - последняя из этой серии. А мне надоели чувства человека в экстремальной ситуации. Но я пока не все выразил о войне».
Вдруг не с того ни с сего: «Вы бывали на «Поплавке»?» -«Это кафе на островке? Разумеется, кто же не бывал на нем, тем более находясь в гостях. Это ведь очень модно». - «Для вас модно, а на нем прошла моя молодость. Я там жил своей жизнью. Но сегодня «Поплавок» не тот. И Ереван уже не мой город. Каждый раз я чувствую, что теряю свою родину. Мы там созрели. Там формировалась нынешняя интеллигенция за чашкой кофе. Это было самое доступное место для всех. Какие там были разговоры! Какие идеи рождались там! Сколько радости, любви, дружбы витало меж дымящимися чашками кофе. Но мы теряем ее сейчас. Сегодня там, у входа сидят две персоны, левый и правый, и договариваются, кого будут ругать. Вечерами там играют модный джаз, и разодетая публика выставляет себя на показ. Это фарс. Капитализм входит в наши отношения. Но я не думал, что «Поплавок» сдастся. Второго места, где рождается мечта, у нас нет и не будет». Едва слышу, о чем он говорит. Неожиданный и страстный переход от литературы и обзора нынешней политической ситуации к кафе на острове меня подавляет. Едва слышу его. Комок подкрадывается к горлу. О чем мы с ним говорим? Понимал ли он, что мне было больно слышать о том, что «второго места» для нас не будет. Я понимаю, «Поплавок» - это наша «Амра». Он жалеет, что бывал в Абхазии, но не знает «Амру». Прошлое объединяет нас. Это «Амра» в «Поплавке» или «Поплавок» в «Амре». Думаю о «Амре», кому сдалась «Амра»? После разговора с Овиком я решил понять, что происходит со мной. Иду в «Поплавок», но сажусь напротив в кафе с новыми друзьями. Кто эти двое, которые договариваются, кого ругать? Это скульптуры у входа. Мне объясняют, что их посадили тут недавно. Кажется, что они о чем-то шепчутся, неприлично наклонившись друг к другу. Более года назад здесь, в кафе, сидели нынешний президент Армении и Шарль Азнавур. Бывший однокашник президента, завсегдатай «Поплавка», приветствовал его, проходя мимо: «Привет, Робик!». Охране это не понравилось. Его отвели в сторону и забили насмерть в уборной. Потом охранника посадили. Все в шоке. Вскоре после этого там проходил джазовый фестиваль. В самый разгар к кафе подошли бывшие «поплавчане» и молча спустили траурный венок в пруд, на котором стоит «Поплавок». Так они прощались со своей мечтой. Так они выразили свой протест. Я вспомнил Явера Рзаева который писал сценарий «Сары Гялим» 25 лет назад, а потом просто поменял имена, этничность и топонимику, и получилось то, что получилось. Как все похоже?! Мировая война и карабахская, «Поплавок» и «Амра». Найдя еще одного «амритянина», я понял, что надо уезжать. Я уже 10 лет не хожу на «Амру». Я больше уже никогда не пойду в «Поплавок», очень модный уголок в центре Еревана.

Не зря приезжали… 

Неделя в Ереване подходила к концу. Позади много встреч. Не всегда нас встречали восторженно. Некоторым идея казалась практически невозможной. Однако впоследствии почти все, с кем мы общались, приносили свои рассказы. Как-то, после встречи с группой писателей, один из них, очевидец карабахских событий, мрачно спросил: «Война глазами писателя? Но я пишу глазами армянина». На следующий день он отвел меня в сторону и сказал, что вчера он практически ничего не говорил, потому что был слегка потрясен тем, что грузин и абхаз предлагают им участвовать в подобном проекте. Однако потом подумал и понял, что ему нравится атмосфера, в которой все это происходит. Протянул свои рассказы. Не знаю, попадут ли его рассказы в сборник, но для меня в тот момент они были самыми желанными.

На пути в Степанакерт. 

Все эти годы мне непрестанно хотелось поехать в Карабах. Но так получалось, что всегда в последний момент отменялись планируемые мероприятия. Дорога в Степанакерт, как мне все говорили, нелегкая и небезопасная, и добираться туда без сопровождения считалось нереальным. Однако, мне казалось,что побывав там, я смогу понять многие вещи, которые происходят у нас в Абхазии: новый взгляд со стороны не помешает.
В Ереване о Карабахе говорят теперь редко. Конфликт хоть и продолжается, но в Армении у людей уже нет того ощущения опасности войны, которую мне, наезжая туда, всегда приходилось ощущать. Все поглощены своими делами, внутренними проблемами, будущим. Поэтому о Карабахе говорят скорее из вежливости, нежели из внутренней потребности. Это еще более подстегивало меня.
Наконец, пережив жаркую неделю в Ереване, мы готовимся с Гурамом Одишария в путь. Когда еще в Ереване представитель Кавказского Форума готовил нам встречу с журналисткой, охарактеризовав ее как человека хорошо знающего писательский мир, и в особенности тех, кто пишет о войне, поскольку она освещала на всех этапах карабахский конфликт, сработали стереотипы. Мне представлялось, что придет шумная, деловая женщина, возможно с сигаретой в зубах. Когда же нам представили женщину с милой застенчивой улыбкой на лице, с незнакомым для слуха именем Алвард, я почувствовал разочарование. Ну вот, попались. Что она может знать о войне? И видела ли она ее? Наверняка писала что-то, не выходя из уютненького кабинета в Ереване, под впечатлением телевизионных передач. За чашкой кофе спокойно и деловито обсуждая план действий, выясняем, что она филолог, преподает классические языки в университете, в духовной семинарии, пишет иногда статьи в различные газеты, а во время карабахской войны, бросив все, постоянно освещала события с линии фронта. Потом нам сказали, что в свое время она пользовалась огромной популярностью, много печаталась на армянском и русском языках, непосредственно знает комбатантов, полевых командиров, журналистов, представителей властей в Армении и Карабахе, в особенности тех, кто играл значительную роль в период конфликта. Становится интересно. Прочитав вечером вырезки из старых газет с репортажами, статьями и зарисовками, понимаю, что они отличаются объективностью, попыткой понять и зафиксировать то, что чувствуют люди на той или иной стороне, а это едва возможно в период наиболее сильной, вооруженной конфронтации. Вместе с Алвард мы и отправляемся в путь.
Наше путешествие в Степанакерт началось с Араратской долины, той ее части, которая вплотную примыкает к армяно-турецкой границе. Впритык к ней расположена одна из святынь Армении - храм Хорвироб. Легенда гласит, что Григорий Просветитель был в свое время, а это в начале новой эры, заключен на этом месте в яму царем Трдатом. В наказание за это царю ниспослали свыше ослиные уши. Далее известно, что Григорий Просветитель остался жив благодаря царевне, то приносящей мученику хлеба и воды, то поддерживая его верой. То ли царь уверовал, то ли его убедила дочь - принявшая христианство, придавшее ей силу убедить отца в благости отпустить на волю мученика, то ли боясь семейного разлада, то ли чтобы избавиться от неудобных ушей, но он выпустил мученика и принял крещение. Именно к этому времени и относится официальное принятие христианства в Армении. Потом вокруг той ямы, где провел долгое время Григорий Просветитель, отстаивая в одиночестве веру, в V веке н.э. был построен храм, который, разумеется, оказался, как и полагается быть храму, на холме. Рядом - Турция. С холма видны сооружения на той стороне и прекрасный вид на гору Арарат, символ Армении, который вот уже почти столетие практически им недоступен. Рядом с исторической святыней остатки древнего кладбища, выложенного погребальными камнями с выбитыми на них крестами и замысловатыми геометрическими рисунками. В армянской христианской культуре не допускается изображение святых, поэтому они украшают свои храмы и надгорбия специфическим орнаментом, смесью традиционной и христианской символики.
Вся дорога - это череда храмов. На огромной скале, высоко в горах, над дорогой, в поднебесье, возвышается храм Арени. Постройки храма относятся к позднему средневековью, но армяне называют его еще Норованк, что означает «новая церковь», поскольку он был воздвигнут на древних останках храмов начиная с IV века н.э. Уникальность храма в том, что это единственная церковь с изображением лика Христа в Армении.
Главное что поражает в Карабахе сегодня - это все-таки дороги. Широкие, идеально отстроенные, они ползут по горам и постепенно, по мере продвижения вглубь, цвет охры, присущий армянским горным пейзажам, сменяется буйной зеленью. Если отвлечься от дорог, так разительно отличающихся от нашего бездорожья, появляется ощущение, что ты едешь по горной Абхазии, которое почти уже не покидает, стоит тебе оказаться в Карабахе. Через несколько часов мы, петляя по горным трассам, прибываем к нынешней границе Карабаха. Путь сопровождает музыка с фантастическими звуками, извлекаемыми из дудука, национального армянского инструмента, Дживаном Гаспаряном. Перед нами Лачин. Это коридор из Армении в Карабах. До начала боевых действий здесь практически не проживало армянское население. Для карабахцев это стратегическое место. Долгое время Лачинский коридор является одним из камней преткновения в переговорах между Арменией и Азербайджаном. Вернуть его означает опять лишиться живой связи с Арменией. Сегодня Лачин практически восстановлен. Все дома отстроены. Но живут в нем уже армяне. На самом видном месте возвышается недавно отстроенный диаспорой храм.
Именно диаспора, помимо местного государственного и армянского бюджета, сегодня является главным спонсором в восстановлении разрушенной войной инфраструктуры и поддержке различных реабилитационных программ в социально-экономической сфере. Каждый километр дороги по всему Карабаху отмечен табличками с именем того или иного зарубежного соотечественника, выделившего деньги на восстановление именно данного участка. Вначале имена читаешь, потом привыкаешь. Получается, что и в памяти людей механически остаются имена первых, решившихся раскошелиться соотечественников (напоминание абхазским соотечественникам ближнего и дальнего зарубежья, неуверенно думающим пока о возможных инвестициях. Не в качестве упрека, а всего лишь напоминания о капризной избирательности историческйо памяти). Их пока много. Власти всячески поощряют их импульс к меценатству. Однако и неусыпно следят за законностью вкладов, ростом их влияния и популярности у населения. Все должно быть сбалансировано. И во всем должна быть мера.

Степанакерт. 

Население сегодняшнего Карабаха незначительное. После вынужденного переселения азербайджанцев в результате конфликта оно составляет около 140 тыс. людей. Следов разрушений после перенесенных военных действий практически не видно. Почти все восстановлено. Разумеется, их нет и в Степанакерте, хотя город и подвергался обстрелам и бомбардировкам. Практически все восстановлено, а жилья, тем не менее, не хватает. Хотя нет, одно здание возле городской мэрии напоминает все еще о разрушении. Оно ограждено бетонным забором и кокетливо украшено цветными картинами то ли детей, то ли местных художников-примитивистов, дожидаясь своего череда на реанимацию. Город убран и чист. И центр, который, впрочем, можно обойти за полчаса, весь освещен лампионами. Как и положено столицам, здесь есть все, что должно быть в столице: свое телевидение, театр, кинотеатр, дискотеки, частные отели, интернет, мобильники в руках у хорошо одетых или деловитых горожан и бесконечное количество кафе и ресторанов, которые мало отличаются друг от друга. Жителей около 60 тысяч. В отличие от Армении здесь везде слышна русская речь. И хорошая. Сегодня это становится проблемой. До конфликта в Нагорном Карабахе помимо азербайджанских было немного русских школ, в которых преподавали армянский как один из предметов для желающих. Поэтому практически все армяне учились в русских школах. В городе живут многие армянские беженцы из Баку, для которых русский язык также более привычный. На слуху специфический, едва уловимый акцент, не имеющий сходства с тем, к которому привыкаешь в Ереване. Теперь, после введения закона о государственном языке, многие практически отрезаны от некоторых сфер жизни. Русская школа всего одна, и то коммерческая. Однако она пользуется популярностью, несмотря на ограниченность финансов у простых горожан, и перегружена. Да и образование по мнению многих в ней на лучшем уровне. На этой волне даже возникла одна правозащитная организация в поддержку русскоговорящего населения. Причем в основном она защищает права армян и очень редких представителей этнических меньшинств.

Телевидение 

Местные телевизионщики, в отличие от наших, быстро реагируют на новостийные сюжеты и более терпимо, если не сказать с интересом, относятся к представителям неправительственных организаций. Не успели мы распаковать вещи в маленькой частной гостинице, как нам сразу сообщили, что нас с нетерпением ждут на телевидении. И, несмотря на то, что эфирное время незначительное, нам оно было предоставлено без ограничений. В этот день местных новостей больше не давали, поскольку отпущенное на трансляцию время поглотило наше интервью на тему о миротворчестве, народной дипломатии и развитии гражданского общества. На следующий день с нами, уже узнавая, многие здоровались прямо на улице. Местный канал в Карабахе смотрят с таким же вниманием, как и наши люди абхазское телевидение. И с таким же раздражением говорят иногда о его качестве и содержании. Меня, конечно же, заинтересовала работа телевидения. Сегодня вместо оплачиваемого государством одного часа эфирного времени они растягивают его до двух часов. Сотрудников немного. Всего 85 человек. Разумеется и здесь не обошлось без спонсора, на этот раз некоего армянина из Аргентины. Все ждут введения Общественного Совета, предусмотренного новым законодательством, в котором будут представлены все ветви власти и представители общественности. И хотя данный закон был принят с 1 января, все пока еще ждут его применения в реальности. Помимо этого есть еще два коммерческих канала, которые, как и полагается, занимаются перепоказом западных и российских каналов вещания. Национальный канал при этом ведет передачи только на армянском языке. Исключение делается, как в нашем случае, когда снимается интервью с гостями. Правда, радио работает на трех языках: армянском, русском и азербайджанском. Как нам сказал директор, закрытых тем на телевидении нет и власти дают говорить в эфир всем и все. Но, тем не менее, в свое время он ушел с телевидения из-за трений с властями и вернулся совсем недавно.

Пресс-клуб 

В Степанакертском Пресс-клубе, независимом информационном агентстве, договариваемся о встрече с писателями и журналистами. Почти все мужчины в военной форме. Практически все - участники войны и освещали ее на разных этапах. Суровы. Замученно начинаем объяснять цели визита. Не ожидая обратной связи, предлагаем посмотреть фильм азербайджанца Явера о карабахской войне. Они этого и ждали. Видимо, уже слышали о нем от наших друзей. Перевод практически не нужен. Многие местные жители знают азербайджанский язык. Лишь иногда мне приходилось уточнять некоторые диалоги. По завершении просмотра никто не спешит говорить. Интересуются, как прошел показ в Баку. Объясняем, что пока он шел в узких кругах. Правда, потом кто-то из присутствующих журналистов дал в прессе информацию, что фильм запрещен в Азербайджане, это в принципе не соответствовало действительности. Мне важно услышать именно их мнение. Молчание наконец прерывается, и разговор осторожно ведется вокруг общечеловеческих ценностей. Развитие событий в фильме, в особенности объединение командиров враждующих сторон, с трудом принимается. Кто-то из участников встречи объясняет, что, по их мнению, раскрыты не все стороны войны, что герои метафорически объединяются во имя идеи, которой нет в фильме. Понимая, что перед нами сидят непосредственные участники войны, мы их не торопим. Но главное нет резких высказываний, а произносятся мысли о том, что есть этика войны и этика мира, и что в фильме есть попытка европейского взгляда на ценности, не привязанные к местной реальности. Однако постепенно углубляясь в воспоминания о реальных событиях, кто-то сказал о том, что разовых жертв не бывает. Важно, что автор старался быть объективным. И даже в том, что герои отказываются от идеи войны, выступает на первый план, прежде всего мораль, которая не имеет особых этнических различий, и причина происшедших катаклизмов в том, что не мораль правит миром, а политики делали народ мишенью. И даже объединение командиров и дружба двух бедолаг, бегущих к мифической свободе, объясняется ими тем, что в фильме нет ненависти и превосходства одних над другими, и поэтому легко воспринимается. Я задумался над тем, что люди, испытавшие непосредственно на себе все, что связанно с войной, как правило, отличаются большей терпимостью и неприятием самой войны. Фильм был фоном для нашей беседы. Мы сравнивали наш опыт, согласились с тем, что хоть и цели у сторон конфликта бывают разные, и может быть мораль имеет два пласта, тем не менее, существует этика войны, которая часто нарушалась сторонами вопреки традиционным ценностям.

... и официальные лица. 

«Мы не мыслим признания нашего государства без создания гражданского общества», - сразу оглушил нас начальник управления информацией при президенте НКР Александр Григорян. Что-то вроде этой фразы я сам готовился вставить в качестве прелюдии к беседе с представителем власти. Однако после того как мой собеседник отметил, что данный процесс достаточно сложный и надо учитывать национальный менталитет, я немного пришел в себя и стал несколько увереннее. Потом нам был дан маленький экскурс в историю трансформации менталитета, которая, по мнению главы информационного управления, происходила еще в советское время, ибо тогда народ думал что государство, власть, только говорит о гражданском обществе, но не реагирует на его нужды и сдерживает его саморазвитие. А поскольку в Карабахе именно власть несла ответственность за войну, очень сложно нести «дополнительную ответственность за народ», хотя данное обстоятельство, как отметил наш собеседник, не должно отражаться на развитии гражданского общества. Мы говорили очень долго, а вернее слушали о проблемах развития непризнанного государства. О том, что необходимо форсировать развитие демократических ценностей, которые являются единственным гарантом международного признания. В качестве положительного примера он отметил, что недавние выборы получили высокую оценку независимых наблюдателей, что ни у кого из населения не вызвал сомнения справедливый выбор. Я не стал возражать, тем более не стал говорить, что многие, с кем нам удалось беседовать, все же имели возможность убедиться, что справедливые выборы - это пока трудно достижимая идея. Они, конечно же, исходили из собственного опыта.
Мне хотелось понять, какие проблемы все-таки возникают в связи с необходимостью развития гражданского общества, как происходит возвращение бывших военных на стезю мирной жизни? На это начальник управления ответил, что в Карабахе, как и в постконфликтных и конфликтных регионах, существовала проблема столкновения между гражданским обществом и военными авторитетами, даже выразился жестче - с криминалитетом. Когда часть военных, по мнению Александра Григоряна , решила приватизировать победу, стать привилегированной частью общества, взяв в стране власть на все, мотивируя это своим участием в войне, это привело 22 марта 2000 года к кризису власти и террористическому акту. Военная структура, развалилась как карточный дом, потому что Карабах выбрал цивилизованный путь становления государства, в котором, надеется г-н Григорян, не личности будут доминировать, а демократические ценности, а поэтому должна работать система, законы, парламент, гарантирована свобода слова. Далее наш разговор принимал сюрреалистические окраски. Я уже не совсем понимал, с кем я говорю и где нахожусь, едва успевая фиксировать мысли о том, что власти не должны вмешиваться в работу телевидения, газет, даже если они критикуют правительство, что нормально, что есть люди мыслящие по разному, и именно представители НПО более остро это ощущают и являются локомотивом, ускоряющим процесс демократизации. Я вспомнил, что слышал уже нечто подобное по российским каналам, в период подготовки Гражданского Форума на фоне непрекращающегося конфликта и гибели гражданского населения в Чечне, во время дискуссий о важности развития демократических ценностей после трагедии 11 сентября и форсированных действий по их реализации, например, в Афганистане. Вспоминал, что игры с демократизацией и свободой слова прерываются также внезапно, как и начинаются везде, где государство и часть его граждан еще не совсем отчетливо понимают, как легко декларировать демократию, но как сложно придерживаться ее основополагающих принципов. Я слушал и думал, как хорошо, наверное, что представитель власти, контролирующий в силу своих обязанностей информацию, наиболее важный рычаг, способствующий становлению и реализации различных свобод, говорит: «не надо мешать людям думать, мы должны к ним прислушиваться». Может быть сегодня это еще только игра, но завтра это уже будет естественным и неотъемлемым стилем поведения, потому что сегодня в Карабахе есть люди, лишенные свободы за свои политические убеждения. В Ереване я встречался с карабахским журналистом Ваграмом Агаджаняном, бывшим в свое время под следствием и впоследствии выдворенным за пределы республики за критические материалы, вызывающие, как выразился г-н Григорян, лишь «неизбежные проблемы в личных отношениях», а сегодня работающего в Ереване, где у него также постоянно возникают проблемы. И хотя он считается самым скандальным журналистом в Армении и Карабахе, сам он очень доволен собой и своей скандальностью и создает впечатление открытого и жизнерадостного человека. Но пообщавшись с ним часок, я уже сожалел, что слишком много и открыто говорил. Чувствуется хватка: хитро, ласково и вовремя он задает различные вопросы. Правда, несмотря на репрессии, сегодня он успешно работает в газете «Иравунк» (Право), которая печатается в США и Германии.
Я уезжал из Карабаха, понимая, что при разности ситуации на местах есть много схожих черт. И мы стремимся к свободе слова невзирая на устанавливаемый регламент и контроль сверху. И у нас кое-кто наверху стал понимать, что сильное гражданское общество - это опора демократического государства, однако не всем оно по духу. И тут и там есть попытка контролировать свободу мысли, слова, но все понимают, что это уже невозможно. Есть проблемы, но и есть понимание, что авторитарный стиль давно изжил себя, и развитие демократических институтов, хоть это и не всем по душе, может вывести страну из кризиса, связанного с войной и становлением, а главное – способствовать признанию государственности нового времени.

Карабах был последним звеном в поиске писателей, пишущих о войне. Отбор произведений редакционным советом практически подходит к концу и начнется новый этап подготовки к выходу книги. Мы все надеемся, что она найдет своего читателя и внесет свою лепту в развитие общекавказского пространства, где не должно быть места войнам и насилию. Но это уже завтрашний день.



Батал Кобахия
Август-декабрь 2002 г.
Tags: публикации
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments