bat (batal) wrote,
bat
batal

Приложение к теме: Где прячется Абхазская Швейцария?

Оригинал взят у spupper в Приложение к теме: Где прячется Абхазская Швейцария?


Мария Савченко

ПРОДАЮЩИЙ НАДЕЖДЫ

2012 г.




Мне 98 лет. Девяносто восемь... практически век. Чувствую ли я себя старой? Нет,
мой мальчик, отнюдь. Бог сохранил мне память, чёткость мысли и внятную речь. Какая же
это старость? Это покой. Ничто не смущает меня, не заставляет метаться в бессоннице и
сожалениях. Всё уже было.



Я сижу в кафе пансионата «Мюссера». Правнуки выдумали отвезти меня на курорт
моего детства. Мои правнуки заботливы и немного сентиментальны: им кажется, что
старикам нужно их постоянное внимание. Это неправда. Старикам нужно внимание тех,
кто в лучшие, молодые и дерзкие годы заставлял их сердца замирать и срываться в карьер.
Человека, заставлявшего моё сердце вести себя подобным образом, давно нет не свете. Но
остались места. Вот хотя бы Мюссера.



Я отдыхаю... теперь я отдыхаю бóльшую часть времени. Просыпаюсь, делаю
нехитрую гимнастику – а иногда не делаю. Иду в душ. Затем гимнастика для лица Нади
Пайо (Надя когда-то разработала её для блистательной Анны Павловой – вот кто поистине
владел сердцами!) – я её выполняю, что бы ни произошло. Укладываю волосы, наношу
грим (нынче принято говорить: макияж). Одеваюсь. Внимательно смотрю на себя в
зеркало и спускаюсь пить кофе. Правнуки пытаются кормить меня булочками, сладкими
рогаликами с маслом и даже оладьями... на завтрак! Им кажется, что я худовата. Они
славные молодые люди, но булочки, рогалики и прочее – это путь к диабету, артрозу и
старческому слабоумию. Нет-нет, только кофе.



Я люблю кофе. Крепкий, правильно сваренный. Дома, на многофункциональной
электроплите, такой не сварить. Нужно варить на песке, очень чистой воде и в
ответственно выбранной турке – не абы какой, а малой глиняной. Ещё необходимы
умелые руки (лучше всего мужские) и правильное настроение. И, наконец, тонкая
чашечка из фарфора. Такой кофе подавали в местной гостинице начала ушедшего века.
Аромат распространялся по террасе и даже по улице, опережая молодого человека –
кажется, сына управляющего, или племянника, – как охранный отряд оберегаемую
персону. Кофе детства...



1912 год. Мне почти восемь лет, и в последнее моё лето перед прогимназией отец
вывез нас с мамой сюда, в ещё нешумную и недорогую, но чрезвычайно полезную для
маминых бронхов Мюссеру. Папа собрал разрозненные наброски учебника, над которыми
намеревался поработать; мама с горничной уложили платья, шляпки и несколько дамских
романов; я взяла своих кукол, небольшой запас глины – ваять, – и мы выехали.
Путешествие мне не запомнилось: в дилижансе было душно, если кто-то хотел
глотнуть воздуха – пыльно, железная дорога существовала только в планах, а нанимать
фаэтон мой отец, небогатый учитель, счёл излишним.



Под конец, когда начались виноградники, а потом и леса, я воспрянула духом, а
потому приезд наш помню хорошо. Мы подкатили к красивому особняку доктора
Коварского, служившему гостиницей; нас встретил швейцар, менее чем через минуту
появился и управляющий. Они проводили нас в номер. Управляющий показал нам
комнаты, открыл окно в самой большой из них; принесли вещи. Номер оказался чистым и
светлым, из трёх спален и общей гостиной. В моей спальне кровать была тёмного дерева,
с резными столбиками и балдахином, что привело меня в восторг. Родители, видя это,
тоже начали улыбаться. Управляющий был доволен и предложил освежиться с дороги.
Мы сошли на террасу.



«Освежиться» в понимании управляющего оказалось – позавтракать от души. Мы
завтракали, радуясь концу путешествия, измотавшего, как оказалось, не только меня, и
любовались открывавшимся с террасы видом. Море притягивало наши взгляды, ветер
доносил до нас его пряно-солёный запах, запах смешивался с ароматами кухни и блюд,
предлагаемых нам... После обеда родители пили вино, разлитое по бокалам самим
управляющим. Потом подали кофе. О, этот аромат! Кажется, мой нос зашевелился в тот
самый миг, когда кофейник ещё только сняли с кирпичной плиты. Отец предложил мне:
«Попробуешь, Лидия?». Я пила обжигающий кофе (только таким его следует пить), тая от
восхитительного ощущения причастности к миру серьёзной, элегантной, взрослой жизни
и наблюдая, как мимо террасы время от времени идут люди.



Людей было не слишком много, и впоследствии я начала выделять двоих наиболее,
как мне показалось тогда, интригующих. Прежде всего, меня, конечно, занимал продавец
шариков. Думаю, это были водородные шары Инграма, уж невесть как добытые и
привезённые сюда... в Петербурге я их, впрочем, видела. У продавца шаров был
внушительный рост, ярко-рыжий кудрявый парик и накладной красный нос. Маэстро
(именно так к нему все обращались) неторопливо двигался по главной улице и на
нескольких языках, как в Европе, предлагал разноцветные шарики. Публике он, без
сомнения, нравился.



В первый же день папа, презрев экономию, приобрёл мне два шара: лиловый и
розовый. Продавец, наклонившись ко мне с высоты великолепного своего роста, отцепил
от связки шары и заговорщически шепнул: «J'espère le meilleur pour vous, petite dame!
(Надеюсь на лучшее для вас, маленькая сударыня!)». Мама улыбнулась и заметила, что я,
вероятно, имею успех. В продолжение отдыха мы неизменно здоровались с ним.



Другим человеком, обратившим на себя моё внимание, был мужчина лет тридцати-
тридцати двух. Он, как я думаю, работал на владельца имения, господина Лианозова, –
помню, что вычитала эту фамилию в газетном листке, увиденном на столе у отца:
«ЧЕРНОЕ МОРЕ. «МЮССЕРА», вновь устраиваемый курортъ между Гаграми и
Гудаутами, именiе А. Г. ЛIАНОЗОВА... Имеется гостиница; полный пансiонъ отъ 2 р.
50 к. въ сутки...», – вероятно, работал он по хозяйственной части. Господин Лианозов
продавал здесь участки; ему принадлежала и единственная моторная лодка, трижды в
неделю сообщавшая Мюссеру с Гудаутом и колонией Бела. В связи с распродажей
участков в колонизированной Абхазии мой отец обронил как-то: «Не обернулась бы столь
активная наша экспансия чем-либо нежелательным».



Земли Мюссеры поистине благодатны: мягким климатом – благодаря
защищённости лесистыми холмами, чистотой вод – в силу отсутствия заводов, и
небывалой для здешних мест влагоустойчивостью почвы, то есть полным отсутствием
туманов, болот, малярии. Собственно, папа выбрал этот ещё только устраивавшийся в то
время курорт из-за его бесспорной пользы для здоровья матери, ослабленной столичными
миазмами, и сравнительной дешевизны, вместо обыкновенного лета в поместье под
Петербургом. Эти сведения я почерпнула из разговоров родителей перед поездкой.
Так вот, господин, о котором я вам рассказываю, часто куда-нибудь ездил верхом
и, бывало, останавливался перекусить в гостинице. Однажды, возвращаясь с прогулки, мы
застали его на террасе обедающим. Он тотчас встал и поклонился моей матери, кивнул
отцу (отец сухо кивнул в ответ, мама вежливо улыбнулась). Поднимаясь на верхнюю
ступеньку, я вдруг споткнулась, и он поддержал меня, подав руку и сопроводив свой жест
неожиданно мягким «Mademoiselle!». Я присела, последовало краткое представление, –
выяснилось, что его зовут Егор Донатович, – и мы с родителями поднялись к себе в номер.



Позднее я догадалась по сдержанным репликам папы и мамы, что сближаться с
ним мы не будем в силу определённой его репутации. Господин сей поддерживал
незаконные связи с супругами дачников, причём, как намекнул отец матери, с
несколькими единовременно. Мама тихонько ахнула, укоризненно показав глазами на
меня (я чистила деревянные стеки, сидя на ступеньках вполоборота к родителям и,
конечно, поглядывая на них сквозь ресницы), и шлёпнула руку отца летним веером.



Новость, признаюсь, меня удивила. Красотой Егор Донатович отнюдь не поражал.
Внешность имел самую обыкновенную; кожу, на мой вкус, излишне обветренную; глаза
оттенка не запоминающегося; волосы – безнадёжно выбеленные солнцем, ибо шляп он,
по-видимому, не носил, так же, как и перчаток для верховой езды: на руках его,
правильной формы руках человека из общества, были мозоли. Верхняя пуговица рубашки
(а то и две) была обыкновенно расстёгнута. Весь его облик словно говорил: мне не нужен
никто, а если вам нужен я – просите и, может быть, вам ответят. Да и само его имя, Егор,
отдавало нарочитым небрежением. Голос – единственное, что было в нём замечательного.
Но ведь не может голос пленять дам настолько, чтобы пойти на адюльтер, недоумевала я,
разминая кусок вымоченной глины и пытаясь воссоздать черты его лица. Уж и сама не
знаю, что заставило меня взяться за эту работу. Отец – вот кто казался мне
привлекательным... у моего отца, определённо, не могло быть ничего общего с этим
господином.



Как-то Егор Донатович обратился к отцу, спрашивая, отчего мы не пользуемся
моторной лодкой для морских прогулок, на что отец сослался на свою консервативность,
несколько преувеличенную. В другой раз он спросил мою мать, не требуется ли ей что-
либо в Гудауте, куда он едет по делам, – мама покачала головой, ответив «Благодарю».
Что до меня, то неизменно учтивое «мадемуазель» было единственным словом,
отпускаемым им в мою сторону.



Таким образом, видеть я его видела, но общения между моей семьёй и этим
человеком не было, можно сказать, никакого. Отец работал над черновиками, посещал
читальню (туда приходили газеты), беседовал с отдыхающими нашего круга и иногда – с
управляющим о перспективах курорта и гипотетическом росте цен на участки; о
строительстве электростанции для дачников и гостиницы «Вилла Роза», второй по счёту в
имении; о царской политике и других вещах, интересных мужчинам. Мы же с мамой
гуляли, купались, слушали ангажированный доктором Коварским маленький оркестр и,
подобно большинству женщин на отдыхе, приобщались к местным сплетням, легендам – в
частности, приписывающим Богородице происхождение из здешних мест, а Иверской
горе скрытый ход до Храмовой горы в Иерусалиме, – и байкам о контрабандистах
недавнего прошлого. Бюст Егора Донатовича, начатый после встречи на террасе, я
совершенно забросила, и он успел покрыться лёгким слоем пыли.



Жизнь в имении нравилась мне чрезвычайно. К вечеру движение, свежий воздух и
новые впечатления настолько переполняли меня, что я засыпала, едва успевая
переступить через порог своей спальни. Шарики, розовый и лиловый, висели под
потолком, и при желании их можно было достать за верёвочку. Так проходило время.



А потом мы уехали. Мне было жаль уезжать из Мюссеры, и я поделилась этим с
управляющим; он, желая утешить меня, сказал, что море скоро заштормит, отдыхающие
разъедутся, оркестр выступать перестанет – словом, наступит обычная южная осень. «Вы
правы», – чинно ответила я, безмерно сожалея о том, что не увижу штормов. Я
действительно не увидела их в тот сезон. Но, во-первых, занятия в прогимназии очень
скоро оттеснили лето на второй план, а во-вторых, на нас надвигались иные штормы.
Вскоре и лето в Мюссере, и воздушные шарики, и вся наша жизнь остались в
невозвратной дали.


ПРОДАЮЩИЙ НАДЕЖДЫ (продолжение)
Tags: Гагра, наше наследие
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments